книга
Изучаем словенский язык

Корзина сушеных груш — Иван Цанкар

Моя вторая дочь решила прочесть не стихотворение, а короткий рассказ словенского писателя Ивана Цанкаря — “Корзина сушеных груш”. Когда вы будете читать рассказ, вы поймете, что некоторые слова уже устаревшие. Как каждый другой, и словенский язык развивается. Но мораль этого рассказа вечная. Когда мы изучаем любой иностранный язык, очень полезно стараться читать на нем. Мы изучаем словенский язык, так что — читаем на словенском!

Pehar suhih hrušk — Ivan Cankar

Mati je imela vrhan pehar suhih hrušk. Ali tisti pehar, posoda vseh sladkosti je bil zaklenjen v ogromni omari. Če se spomnim nanjo, se mi zdi večja od marsikatere srednje visoke hiše.

Sama sva bila v izbi s sestro Lino; pogledala me je z zamišljenimi očmi in je rekla:

»Ko bi le zdajle imela tisti pehar!«

»Ko bi ga!« Sem vzdihnil.

»Zakaj bi ga pač ne imela,« je rekla tiše, kakor tjavendan.

»Saj je omara zaklenjena, mati pa imajo ključ!«

Pomislila je.

»Pa vendarle bi ga lahko imela, tudi brez ključa!«

Spreletelo me je čudno, kakor strah pred grehom; hkrati pa me je ščegetalo sladko ob misli na vrhani pehar.
Skočil sem z zapečka ter šel preiskovat omaro. Stala je počez v kotu in ni bila tesno prislonjena ob zid, tako da bi človek, če bi se napravil majhnega, zlezel zanjo; s težavo res, ali zlezel bi. Jaz pa sem bil droban, da sem komaj razločil svojo senco. Sestra je ostala na zapečku ter gledala s sklonjeno glavo in stisnjenimi ustnicami, roke uprte v tla.

»Zlezi zad!« je svetovala tiho. »Napravi se majhnega in se splazi hrbtoma!«

Tako sem storil in bil sem v temi; spreletel me je občutek, da sem strahotno sam.

»Potrpi malo, da spregledaš!« je svetovala dalje.

Ali še preden se mi je oko privadilo mraku, je šepnila strahoma:

»Beži!«

V trenutku sem stal mrzel in trepetajoč sredi izbe: nekdo je hodil s težkimi koraki po veži, nazadnje je zakašljal ter šel.

»Zdaj pa naredi brž, kar misliš; zdaj je že vseeno! Zlezi zad, tam na oni strani, kjer je pehar, je en žebelj odnehal; potegni ga ven, pa odsloni desko!«

Storil sem brez misli in volje vse, kakor je ukazala. Če bi mi bila v tistem hipu rekla:

»Pojdi na cesto in skoči pred voz!« – Bi bil šel ter skočil.

Odslonil sem desko, otipal pehar, zagrabil pest hrušk ter jih stlačil v žep; nato še eno in še tretjo, tako da sem imel obadva žepa nabasana. Ko sem spet prislonil desko ter se izvil izza omare, sem bil zasopel in poten. Šla sva s sestro za hišo, legla sva na travo kraj plota ter sva jedla. Ali nisva se spogledala ves čas in tudi smejala se nisva.

Tako sva se gostila dan za dne, pod večer, ko so se drugi podili po »mesarjevih kladah«, ko je bila mati pri sosedi, oče pa v krčmi. Občutek greha se je bil skoraj popolnoma izgubil; že sva se smejala ter govorila nebrzdano o svojem skritem početju.

Nekoč, v nedeljo po veliki maši, je odklenila mati omaro ter se čudoma začudila.

»Sama ne vem, kaj bi to bilo!Saj je bil vrhan pehar, da so dol drčale, zdaj pa je že kar do roba usahnil! Miši jih pač ne jedo, saj ni nobena obglodana!«

Držala je pehar z obema rokama ter se ozrla po nas vseh. Drugi so strmeli z velikimi očmi in odprtimi usti, sestra Lina je gledala v tla in je podrsavala z nogo, meni je šel mraz od lic do nog in spet nazaj, počasi in težko; zdelo se mi je, da se izba maje in da je mati zelo velika.

»Kdor je storil, povej sam!«

Molčali smo; vseh nas je bilo strah, ne strah grožnje, palice, še manj, temveč nečesa neizrekljivega, daljnega, silnega. Spregovorila je sestra Lina:

»Ta je bil!«

In je pokazala s prstom name.

Mati je postavila pehar na tla. V lastni omotici sem videl čisto, da je prebledela. Še je vprašala:

»Kdo je bil?«

»Janez!«

Je rekla sestra Lina in mi je gledala naravnost v obraz.

»Kako da si naredil, še to povej!«

Je ukazala mati. Noge so se mi tresle tako močno, da nisem mogel vstati. Odgovoril pa sem razločno, da sem poslušal čudoma sam svoj glas.

»Zlezel sem zad, potegnil žebelj ven, odslonil desko in otipal pehar. Že od torka, vselej pod večer!«

Takrat se je zgodilo nekaj, kar me prešine z neznano grozo še ob spominu. Mati me ni udarila, tudi ni rekla žal besede; sedla je na klop, skrila obraz v dlani ter zajokala, da so tekle solze izza belih prstov.

Корзина сушеных груш — Иван Цанкар

У мамы была большая корзина сушеных груш. А эта сладость была заперта в огромном шкафу. Я помню, что он тогда казался нам огромным — выше средне-высокого дома.

Мы с сестрой Линой были в избе одни. Она посмотрела на меня задумчивым взглядом и сказала:

«Если бы у нас была сейчас эта корзина!»

«Если бы!» вздохнул я.

«А почему бы она у нас не была?» сказала Лина тише, будто ни на что не намекая.

«Корзина под ключом, а ключ у матери!»

Она задумалась.

«Мы могли бы ее достать и без ключа!»

Меня посетило какое-то странное чувство — будто страх перед грехом. Но в то же время меня привлекала мысль о сладких грушах. Я прыгнул с печи и пошел рассматривать шкаф. Он стоял в углу у стены так, что небольшому человеку можно было бы пролезть за него. А я был очень худым. Сестра осталась на печи и смотрела на меня. Ее голова была наклонена, губы стиснуты и руки опущены вниз. 

«Залезь за шкаф!» тихо посоветовала она. «Залезь спиной сзади!»

Я так и сделал и оказался в полной темноте; я почувствовал себя совсем одиноким.

«Потерпи немного и твои глаза привыкнут к темноте!» сказала она. Но мои глаза еще не успели привыкнуть, как она испугано шепнула:

«Беги!»

Мне стало страшно и холодно. Кто-то ходил тяжелыми шагами по коридору, потом он закашлял и ушел.

«Теперь быстро сделай то, что задумал; теперь уже все равно! Залезь сзади; там, где стоит корзина, один гвоздь уже сломан; вытащи его и подвинь доску!»

Я сделал, не задумываясь, все, что она сказала. Если бы она в тот момент сказала: «Иди на дорогу и прыгни под воз!» я бы пошел и прыгнул.

Я подвинул доску. Когда я нащупал корзину, я взял пригоршню груш и спрятал их в карман; потом еще одну и еще. Я прислонил доску обратно. Когда я вылез из-за шкафа, я был весь в поту. Мы с сестрой пошли за дом, легли в траву у забора и кушали груши. Мы не смотрели друг на друга и не смеялись.

Так мы ели груши день за днем, вечером, когда остальные играли, мама была у соседей, а папа в корчме. Ощущения греха почти уже не было; мы уже смеялись и говорили о своей тайне.

Однажды, в воскресенье после возвращения из церкви, мама открыла шкаф и удивилась.

«Я сама не знаю, как так получилось! Корзина была наполнена грушами доверху, а теперь их осталась только половина! Мыши их не едят, ведь они не обкусанные!»

Она держала корзину обеими руками и осмотрела всех нас. Другие дети удивленно смотрели, Лина смотрела в пол и шевелила ногой, меня трясло; мне казалось, что изба качается и мама становится большой.

«Кто это сделал, пусть скажет сам!» сказала мама.

Мы молчали; нам всем было страшно, мы не боялись наказания, а чего-то большего, сильнейшего.
Вдруг заговорила сестра Лина:

«Это был он!» и показала пальцем на меня.

Мне было плохо, но я видел, что мама побледнела. Она еще раз спросила:

«Кто это был?»

«Янез!» сказала Лина и посмотрела мне прямо в лицо.

«Как ты это сделал, скажи!» потребовала мама.

Мои ноги тряслись так сильно, что я не мог встать. Но я ответил так ясно, что сам тому удивился.

«Я пролез за шкаф, вытащил гвоздь, подвинул доску и достал корзину. Каждый вечер со вторника.»

Тогда случилось нечто ужасное, настолько страшное, что вспоминая  это, мне еще сегодня не по себе. Мама меня не ударила, ничего плохого не сказала; она села на лавку, закрыла лицо руками и заплакала так, что слезы лились из-под белых пальцев.